Заказ работ на Zaochnik.com

Тема 41. Несколько слов о методологии

41.1. Что такое методология и чем вызван интерес к ней сегодня?

В самом общем смысле методология — способ, которым установляется отношение между теорией и реальностью. Она оказывает влияние на выбор вопросов, которые признана решать теория, на их иерархию, интерпретацию предлагаемых решений1, охватывает принципы, регулярно применяемые при формулировке и обосновании экономических теорий2. «Методология объединяет как методы, обычно используемые некоей школой мысли, так и взгляд на мир, который их определяет... Методология имеет дело со способом, которым формулируется теория, способом, с помощью которого формируется знание в условиях неопределенности»3.

Таким образом, можно сказать, что методология определяет предмет и объект анализа, цели и способ построения теории, интерпретацию ее выводов и, что считается особенно важным, — критерии, в соответствии с которыми теория оценивается. Наконец, методология или то, что обычно относится к области методологических споров, часто затрагивает и более широкий круг вопросов — соотношение между наукой, этикой и идеологией, роль языка теории как средства убеждения и др.

Интерес к перечисленным проблемам определен стремлением осознать смысл, значение и границы применения той или иной теории, в частности, понять, насколько она адекватна практическим задачам, насколько всеобщий характер имеют ее исходные положения и выводы, каковы общефилософские и этические предпосылки, часто скрытые за рассуждениями, и т.д.

История экономической науки пронизана методологическими спорами, которые в одни периоды затихали, а в другие вспыхивали с особой силой. Повышенный интерес к такого рода проблемам обычно приходится на периоды существенных перемен в экономической науке, когда изменяются представления о том, что надлежит исследовать и с каких позиций, какой использовать для этого инструментарий, как интерпретировать и применять полученные результаты, т.е. когда меняется так называемая исследовательская программа, или, как принято говорить, парадигма. Сами по себе эти сдвиги являются результатом осознания учеными недостатков существующей теории и стремления их преодолеть. Примерами периодов повышенного интереса к вопросам методологии могут служить 70-е годы XIX и. и 30-е годы XX в., когда в первом случае в борьбе с исторической школой утверждал свои позиции маржинализм, а во втором — Дж.М. Кейнс выступил с новым пониманием задач экономической науки и предложил новый теоретический подход к их решению.

Интерес к методологии заметно возрос в последние два десятилетия. Возможно, мы являемся свидетелями того, что методологическая проблематика занимает прочные позиции в экономических исследованиях. Внешним свидетельством этого может служить появление специальных журналов («Economics and Philosophy», «Journal of Economic Methodology», «Research in History of Economic Thought and Methodology»), многочисленных публикаций в журналах общетеоретического профиля, а также многих монографических исследований.

Общее ощущение того, что парадигма, которая ассоциируется с неоклассикой и маржинализмом, несмотря на ее очевидные достижения, близка к исчерпанию своего потенциала, проявляется в активизации методологических дискуссий, формирующих ожидание того, что должны появиться принципиально новые идеи и подходы, которые и определят развитие экономической науки в XXI в.

Специфика вопросов, которыми занимается методология, дает основание утверждать, что на характер методологических исследований значительное влияние оказывает развитие философии и этики, а также сдвиги общественных представлений и настроений.

В целом развитие экономической науки в ее современном виде тесно связано с философией позитивизма и испытало на себе зигзаги в эволюции последнего. Во всяком случае, сама идея поиска правильной методологии, т.е. согласованных и признанных по крайней мере большей частью научного сообщества ответов на приведенные выше вопросы, позволяющие упорядочить мир экономических концепций, является порождением позитивизма. Возросшие же сомнения в оправданности самой идеи правильной методологии — во многом результат ослабления влияния позитивизма в эпоху так называемого постмодернизма, открывшего дорогу методологическому плюрализму, который признает невозможность окончательного выбора между теориями и как следствие предполагает их сосуществование.

41.2. Из истории методологических дискуссий: от споров о предмете и задачах к проблеме критерия истинности теории

История методологии экономической науки началась с Дж.Ст. Милля, который впервые осознал и сформулировал основные вопросы методологии и предположил ответы на них с позиций позитивизма, основы которого были им заложены. Однако и до Милля в трудах классиков можно найти, хотя порой неявные, ответы на некоторые методологические вопросы. Старейшим вопросом методологии, безусловно, является вопрос о предмете экономической науки. Впервые он был определен А. Смитом как изучение природы и причин богатства народов. При этом богатство понималось не только и не столько как накопленный запас, сколько как доход в его динамике. Говоря современным языком, Смит видел задачу своей науки в определении факторов роста национального дохода. В его работах содержался ответ и на вопрос о связи экономической науки с философией и этикой. Будучи приверженцем философии деизма, Смит исходил из идеи естественного, порядка, определенного Провидением, или Творцом. Отсюда вера во внутреннюю гармонию мира, которая проявляется не только в виде экономического порядка, но и в согласованности этого порядка с нравственностью. Знаменитая фраза о «невидимой руке» и есть поэтический образ, выражающий это единство человека и мира.

Иная позиция была характерна для Д. Рикардо. Во-первых, предметом экономической науки у него становится распределение доходов, и соответственно, задача науки понимается как выяснение законов распределения. Во-вторых, идея гармонии (хотя и у Смита присутствует мысль о столкновении классовых и групповых интересов) уступает место идее противостояния классов, которая находит выражение в его законе о земельной ренте.

Безусловным достижением Дж. Ст. Милля вобласти методологии науки в целом и политэкономии в частности была разработка проблемы границ науки и сущности научного метода и утверждение в этой связи идеи этической нейтральности науки, ее абстрактного и дедуктивного характера, а также принципа методологического индивидуализма. Эти вопросы были рассмотрены в следующих работах: «Об определении политической экономии и о ее методе» (1836), «О некоторых нерешенных вопросах политической экономии» (1844), «Система логики» (1843).

Задачу науки Милль видел в установлении законов развития общества в целом и в области хозяйства в частности. С его точки зрения, для политэкономии интерес представляют законы, касающиеся действий «людей, нацеленных на производство богатства, в той мере, в какой они не подвергаются влиянию других устремлений. Все действия людей политэкономия рассматривает через призму этого мотива и исследует законы, управляющие этими действиями при предположении, что человек есть существо, которое в силу своей природы предпочитает большую массу богатства меньшей»4. Подобные законы Милль считал по сути законами природы, не зависящими от человека, в отличие от законов распределения, которые, по его мнению, в известных пределах подвластны человеческой воле. Таким образом, уже у Милля можно заметить некоторый методологический дуализм в отношении двух составляющих хозяйственной деятельности.

Весьма специфическим образом этот дуализм пытался преодолеть К. Маркс. Он открыто заявил о социальной направленности политической экономии и одновременно пытался продемонстрировать возможность согласования этической предопределенности — классового подхода, с объективностью. Задачу политической экономии Маркс видел в выяснении законов развития капитализма как исторически ограниченного общества.

Важным в истории методологии был период 70-90-х годов XIX в. Тон методологическим дискуссиям был задан спором между видным представителем исторической школы Г. Шмоллером и основателем австрийской школы К. Менгером. По всем основным методологическим вопросам позиции Шмоллера и Менгера были противоположными. Если Шмоллер рассматривал народное хозяйство, то Менгер в центр ставил человека — отсюда различия принятых методологических принципов: холлизма и индивидуализма. Если Шмоллер исходил изэтической направленности политэкономии, причем не только потому, что в качестве ее главной задачи видел решение практических проблем народного хозяйства, но и в силу специфики мышления5, то Менгер стремился выяснить качественные закономерности между простейшими элементами хозяйственной жизни человека: выбора наиболее предпочтительного набора потребляемых благ, распределения дохода между потреблением и накоплением и т.д., причем эти качественные закономерности рассматривались как проявление природы человека6. Если Шмоллер отстаивал индуктивный принцип познания, то Менгер утверждал дедуктивный, соответственно конкретно-исторический подход противопоставлялся абстрактно-логическому.

В дальнейшем особый интерес теоретиков приобрела проблема разграничения теоретического и практического знания, позитивного и нормативного подходов в экономической науке. В конце XIX в. весьма сильное влияние на развитие методологических споров оказали английские ученые Дж. Кэрнс, Г. Сиджуик, а также Дж.Н. Кейнс, отец знаменитого экономиста Дж.М. Кейнса. Их точка зрения сводилась к тому, что цель политэкономии состоит «не в получении осязаемых результатов, не в доказательстве каких-либо определенных тезисов, не в защите каких-либо практических планов, а в том, чтобы пролить свет на происходящее, выявить законы природы, какие явления связаны между собой и какие следствия вызывают те или иные причины»7.

Более обстоятельно о задачах и природе политической экономии высказался Дж.Н. Кейнс в работе «Предмет и метод политической экономии» (1891): «Функция политической экономии, — писал он, — состоит в том, чтобы исследовать факты и обнаруживать истину, касающуюся их, а не предписывать правила жизни. Экономические законы представляют собой теоремы, а не практические предписания. Другими словами, политическая экономия не является искусством или частью этики. Она нейтральна по отношению к конкурирующим социальным схемам. Она дает информацию о вероятных последствиях тех или иных действий, но сама по себе не предлагает моральных оценок и не говорит о том, что должно быть, а чего не должно. В то же время огромное значение имеет практическое применение экономической науки; и все соглашаются с тем, что экономист должен обращать на него внимание, но не как чистый экономист, а как социальный философ, который именно потому, что он экономист, обладает необходимым теоретическим знанием»8.

Позже Мизес развил эту мысль Кейнса: «Экономическая наука — это теоретическая дисциплина, и как таковая она не говорит человеку, каким ценностям ему следует отдавать предпочтение и к каким целям он должен стремиться. Она не устанавливает конечных целей. Эта задача не думающего, а действующего человека. Наука — продукт мысли, действие — продукт воли»9.

Одним из наиболее известных сторонников позитивной науки являлся и М. Вебер, который, как известно, считал научными только такие рассуждения и выводы, которые не содержали каких-либо оценок или рекомендаций. Однако позиция М. Вебера все же не была столь однозначной, как позиция упоминавшихся выше философов, специально занимавшихся методологией экономической науки.

Отстаивая принцип разделения нормативного и позитивного знания, признавая научным только последнее и подчеркивая, что наука не может разрабатывать идеалы (и в этом состояла его критика марксизма), Вебер, тем не менее, писал в 1904 г., что «без ценностных идей исследователя не было бы ни принципа, необходимого для отбора материала, ни подлинного познания индивидуальной реальности... направленность его веры, преломление ценностей в зеркале его души придают исследовательской деятельности известную направленность.

Ценности же, с которыми научный гений соотносит объекты своего исследования, могут определить «восприятие» целой эпохи...»10.

В конце XIX — начале XX в. большое внимание проблемам методологии уделяли и русские экономисты, разнообразие позиций которых отражало основные тенденции европейской социально-экономической мысли, притом, что в целом для русских экономистов было характерно стремление рассматривать экономическую науку в практической плоскости, не проводя строгой линии демаркации между позитивной и нормативной областями. Наиболее явно этическая компонента присутствовала у С.Н. Булгакова, своеобразное соединение этих сторон мы находим у М.И. Туган-Барановского (см. гл. 24). Вместе с тем среди русских экономистов были и приверженцы идеи строгого разграничения науки как изучающей объективные закономерности и искусства или прикладной области экономики, занимающейся поиском решения практических задач. Так, Д.И. Пихно одновременно и практически теми же словами, что и Дж.Н. Кейнс, предлагал разграничивать «искусство как умение ставить те или иные практические задачи, находить сочетание условий для их осуществления и выполнять эти задачи наиболее пригодным способом» и науку, исследующую содержание и законы тех или иных явлений11. В 20-е годы XX в. близкую с этой точку зрения отстаивал Н.Д. Кондратьев. Он выступал за строгое разграничение науки и политики в ходе обсуждения важнейших вопросов экономического развития страны, роли экономической науки в определении общих принципов регулирования (см. гл. 28).

С точки зрения истории методологических дискуссий в экономической науке важные события произошли в 30-е годы. Это было связано с двумя различными обстоятельствами: во-первых, с изменениями в самой экономической науке, прежде всего с пересмотром основ теории и формированием кейнсианства, а во-вторых, со сдвигами, которые имели место в философии и нашли отражение прежде всего в работах К. Поппера и определили формирование логического позитивизма.

Что касается теории Кейнса, то она привнесла изменения в методологию экономической науки де-факто. Как известно, Кейнс, не отрицая познавательную функцию экономической науки, заметно усилил ее практическую роль. Более того, по существу он признал, что формулирование конкретных задач экономической теории неотделимо от осознания экономистом важности тех или иных социально-экономических проблем, что подход к их решению того или иного экономиста зависит от многих обстоятельств, в том числе этической позиции. Главной задачей «Общей теории» Кейнс считал выяснение причин попадания экономики в ситуацию вынужденной безработицы, преодоление которой с помощью внутренних механизмов оказывается невозможным, и указание основных направлений и методов борьбы с безработицей и спадом производства. Решение этой задачи потребовало от него, как известно, не только отказа от некоторых теоретических постулатов, но и пересмотра методологического принципа. Речь идет об утверждении методологического холлизма. Значение подобного методологического сдвига проявилось, например, в «парадоксальном» подходе к проблеме сбережений. Заметим, что кроме методологического этот «парадокс» имел и этическое основание, уходящее корнями в отрицание викторианских моральных ценностей.

Признание кейнсианских идей в области теории сопровождалось активизацией противостоящей ему позиций в области методологии, которая получила серьезную поддержку на уровне философии.

В 1934 г. в знаменитой работе «Логика и рост научного знания» К. Поппер12 высказался в пользу решающей роли эмпирической проверки при установлении истинности теории и признал саму возможность подобной проверки критерием ее принадлежности к науке. В качестве основного принципа проверки теории он предположил принцип фальсифицируемости, т.е. опровержимости. Суть этого принципа состояла в том, что никакое конечное число эмпирических подтверждений теории не является основанием для признания ее истинности, поскольку не может быть уверенности в том, что в будущем не появятся свидетельства против этой теории. Единственное, что может дать эмпирическая проверка, — это основание для признания теории неверной, когда найдется хотя бы один факт, ее опровергающий. Формулировка утверждений в такой форме, чтобы опровержение было принципиально возможно, и была объявлена Поппером главным признаком научности. Отсюда следует, что все теории в каком-то смысле временные, т.е. они принимаются только до тех пор, пока не будут опровергнуты.

Следует подчеркнуть, что хотя сам по себе принцип фальсификаций достаточно убедителен и позволил решить ряд сложных методологических проблем, связанных, например, с критерием верифицируемости (т.е. эмпирического подтверждения истинности теории), тем не менее он не был лишен и некоторых недостатков. Один из них отражен так называемой проблемой Duhem-Quine. Суть последней состоит в том, что, поскольку теория в действительности представляет совокупность целого ряда гипотез, в случае опровержения неясно, какая именно из этих гипотез опровергнута. Это обстоятельство весьма существенно именно для экономической науки. Экономисты всегда формулируют свои утверждения при прочих равных условиях. Если некое утверждение оказывается опровергнутым, его сторонники могут сослаться на то, что не был учтен ряд факторов, и попытаться дополнить теорию новыми факторами, т.е. пересмотреть рамки «прочих равных условий». Иными словами, даже если факт опровержения признается, весьма вероятно, что будет приведена в действие так называемая оборонительная стратегия.

Вспомним, как отреагировали неоклассики на упрек в том, что они не могут объяснить вынужденную безработицу. Они предложили ввести предпосылку о негибкости заработной платы и других цен, и тогда кейнсианская модель оказывалась частным, хотя, возможно, и практически наиболее значимым, случаем неоклассической модели. Поэтому если принцип фальсифицируемости и признается многими методологами и философами, в действительности экономисты его не придерживаются. Не случайно в истории экономической науки, по существу, нет примеров того, чтобы опровержение стало приговором экономической теории.

В 50-60-е годы оформилось другое влиятельное направление в методологии — новая «неортодоксальная» методология. Его возникновению способствовали идеи философов Т. Куна, И. Локатоша, П. Фейерабенда и др., критиковавших логический позитивизм и пытавшихся разработать новый подход в философии науки, основанный на концепции роста знания. Эти философы отрицали возможность выработки единого объективного критерия оценки теории и исходили из существования несопоставимых парадигм, выбор между которыми предполагает значительную долю субъективизма. Они предложили рассматривать науку как динамическую область знания, успехи которой не могут приписываться применению определенных исследовательских процедур.

Подобную методологическую или даже мировоззренческую традицию некоторые исследователи называют «вавилонской», чтобы подчеркнуть условность разграничения научного и ненаучного знания, относительность и ограниченность знания вообще, неизбежность множественности взглядов и позиций. В рамках этой традиции не требуется, чтобы все теории строились по единой схеме и базировались на узком наборе исходных предпосылок, касающихся базисных элементов, признается, что многообразие явлений хозяйственной жизни предполагает множественность способов их описания, менее жесткие требования предъявляются и к исходным предпосылкам. Что касается последних, то требуется, чтобы они соответствовали специфике рассматриваемых проблем и были согласованными между собой. Таким образом, речь идет о методологическом плюрализме. В рамках этого направления была высказана идея о присутствии нормативного содержания в экономической науке и невозможности выделения чистой теории, о множественности ее функций, включая функцию утешения и убеждения, и т.д.

Формирование первого направления (связанного с логическим позитивизмом) началось с дискуссии между Т. Хатчисоном13 и Л. Роббинсом. В знаменитом эссе Роббинс заявил, что предметом экономической науки является поведение человека, определяющего соотношение целей и ограниченных средства, которые могут иметь различное употребление14. Роббинс, а вслед за ним Л. Мизес15, следуя в русле австрийской традиции, выступил как последовательный сторонник принципа априоризма и провозгласил, что теория должна быть построена на основе базисных аксиом, полученных на основе интроспективного анализа и не нуждающихся в эмпирической проверке. Он отклонял идею непосредственной эмпирической проверки теории, хотя не исключал ее косвенную проверку, причем как единого целого в зависимости оттого, насколько удовлетворительно она описывает общие тенденции изменения рассматриваемых явлений.

Напротив, идея эмпирической проверки теории на всех ее этапах (в соответствии с критерием фальсифицируемости) была стержневой для Хатчисона. Он считал, что чистая теория — лишь язык, с помощью которого может быть сформулирована как правильная — базирующаяся на эмпирически достоверных положениях, так и неправильная с этой точки зрения теория. Содержательное значение языку анализа придает эмпирическое содержание. Эта позиция получила впоследствии название крайнего эмпиризма. Наличие проблем, связанных с использованием принципа фальсификации в экономической науке, привело к тому, что не только последователи Поппера, но и он сам в конечном счете отступали от строгого следования принципу фальсификации. Так, было признано, что требование фальсифицируемости не должно распространяться на гипотезу о рациональности16.

В 50-е годы Ф. Махлуп17 и М. Фридмен пошли дальше в пересмотре требований кэмпирической проверке и высказались в пользу непрямой проверки теории. Махлуп связывал непрямую проверку с оценкой выводов теории, а также так называемых гипотез низшего уровня, которые в отличие от гипотез высшего уровня, или называемых фундаментальных предпосылок (например, гипотезы о максимизации или о рациональности, которые не могут быть проверены), допускают эмпирическую проверку. К числу последних можно, например, отнести утверждение, что снижение учетного процента центрального банка ведет к определенному расширению кредитной деятельности банков-членов. Важно подчеркнуть, что Махлуп выступил в пользу проверки теории как целого.

М. Фридмен в своем знаменитом «Эссе о методологии позитивной экономической науки»18 высказался в пользу принципа фальсифицируемости теории в целом, но учитывая сложности, связанные с его реализацией, существенным образом изменил представление о том, что должно подвергаться проверке. Последнее определялось его видением цели теории. В качестве таковой он называл получение прогнозов, а критерием оценки предлагал считать надежность прогноза при соблюдении требования логической строгости теории как языка анализа. Он отказался от рассмотрения проблемы реалистичности исходных предпосылок, введя принцип «as if». Именно в силу подчиненности теории цели прогнозирования позиция Фридмена была определена как инструментализм.

Отстаивая свой принцип, Фридмен вновь вернулся к вопросу о непосредственной проверке гипотез и дал на него отрицательный ответ, подкрепив его следующими доводами.

Во-первых, сами по себе гипотезы, призванные выражать «многое с помощью малого», уже по одной этой причине являются нереалистичными, более того, предпосылки теории — это, по мнению Фридмена, не утверждения о том, каковы действительно наиболее важные характеристики процесса, а лишь утверждения типа «as if», или «как, если бы». Суть этого принципа заключается в том, что ученый не утверждает, что, например, фирма действительно максимизирует прибыль, он лишь предполагает, что она ведет себя так, как если бы единственным ее мотивом была максимизация прибыли19.

Во-вторых, невозможен строго контролируемый эксперимент и независимый от проверяемой гипотезы отбор контрольных данных. В-третьих, само разделение выводов и предпосылок весьма условно и имеет смысл только в рамках данной теории.

В итоге Фридмен пришел к выводу, что не следует сосредоточиваться на обсуждении предпосылок, лучше заняться анализом прогнозов. Он пытался найти подтверждение своей позиции, обращаясь к эволюции современных представлений о зависимости между темпами инфляции и уровнем безработицы, и выделял три этапа. Первый — когда экономисты были убеждены в существовании стабильной кривой Филлипса с отрицательным углом наклона касательной, причем эта убежденность поддерживалась удовлетворительным состоянием прогнозов, полученных на основе подобной кривой. Когда же качество прогнозов перестало удовлетворять экономистов, была выдвинута гипотеза о естественном уровне безработицы и о зависимости положения кривой от характера инфляционных ожиданий — это был второй этап. Наконец, и третий был связан с тем, что когда и новая функция перестала давать хорошие прогнозы, активизировались поиски альтернативных гипотез. В частности, была предложена гипотеза рациональных ожиданий.

Инструментальный подход Фридмена имеет большое значение, когда речь идет об абстрактной теории и возникает проблема эмпирической содержательности и практической значимости исходных предпосылок. Так, гипотеза рациональности в рамках подхода Фридмена может уже рассматриваться не как характеристика существенных черт поведения человека, а как условная конструкция — модель, облегчающая выполнение цели получения прогнозов. Конечно, остается вопрос о том, что такое прогноз и что следует прогнозировать, и здесь возможны существенные расхождения: от фридмёновского представления о прогнозе как о вероятном значении конкретных статистических показателей до трактовки неоавстрийцами прогноза как наиболее вероятного направления развития событий.

Второе важное направление в современной методологии можно условно назвать «новой методологической традицией». Его представители (Г. Мюрдаль, Б. Колдуэлл, Л. Боуленд, Д. Макклоски) выступали против жесткого требования единой методологии, поскольку сомневались в том, что философия способна предложить хорошо обоснованный критерий оценки, указать наиболее надежные способы построения теории и т.д. Их интерес к методологии — это скорее интерес к тому, как экономисты в действительности обосновывают свои теории, как и почему одни теории сходят со сцены и заменяются другими. Для этих учений проблема демаркации научного и ненаучного знания не была первостепенной, они необоснованными считали чрезмерные претензии на объективность, свойственные представителям «позитивной традиции», признали неизбежность нормативных элементов и идеологического содержания.

Из изложенного выше ясно, что представители позитивного направления всячески отстаивали идею этически нейтральной экономической теории, и только такую теорию они были готовы отнести к научномузнанию. Однако сомнения в отношении того, возможноли это сделать, никогда не покидали экономистов.

41.3. «Нетипичный взгляд»: эпистемологическая функция ценностных ориентаций и язык теории как способ убеждения

Идея о том, что общество формулирует перед экономистами задачи, которые те решают, — важный тезис сторонников позитивной науки. Однако возникает вопрос, насколько процесс формулирования задач отделен от процесса решения, насколько люди, определяющие задачи, независимы от представлений тех, кто призван их решать.

Здесь мы вновь обращаемся кДж.М. Кейнсу, который фактически вступал в полемику со своим отцом по поводу функций экономиста и политика. Вспомним, какими словами Кейнс завершил «Общую теорию»: «Люди-практики, которые считают себя совершенно не подвержен ным и интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-либо экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад»20.

Но даже если обратиться к «чистому» теоретику, пытающемуся непредвзято смотреть на мир экономики, становится очевидным, что ему приходится сталкиваться не с упорядоченным набором проблем, а «с бесформенной массой взаимопереплетающихся и сползающих друг на друга вопросов». В этом хаосе жизни этико-философская позиция ученого выполняет эпистемологическую функцию упорядочения, когда ученый из массы проблем выбирает ту, которая представляется ему наиболее важной, когда он ее формулирует и уже одним этим как бы указывает на возможное решение. И в этом процессе ценностные установки ученого играют далеко не последнюю роль. Причем они проникают в теорию не только на стадии формулирования проблемы, а также с языком, которым та теория излагается.

Как утверждают сегодня многие лингвисты, сам по себе язык накладывает определенную структуру на реальность. И «экономическая лингвистика» не является исключением. Используя такие понятия, как эволюционный процесс, конкурентный отбор, функции предпринимателя, равновесное состояние, оптимальное распределение и т.д., экономисты не только определяют аналитический инструментарий, но и задают способ видения реальности и отношение к ней. Лингвистика «работает» и на степень убедительности приводимых доводов. Закономерно, что в прошлом веке экономисты активно заимствовали термины из естественных наук, успехи которых таким образом как бы переносились и на экономику.

Многие важные экономические термины несут двойную нагрузку: «что есть» и «что должно быть». Причем две эти стороны, как правило, трудно поддаются разграничению, часто происходит незаметное «соскальзывание» с позитивной на нормативную плоскость. Примерами подобного «соскальзывания» можно считать термины «совершенная конкуренция» и «равновесие», которые неявно привносят положительную оценку соответствующих явлений. Например, формальный смысл понятия равновесия как оптимального в определенном смысле состояния часто уступает место представлению о нем как о хорошем, желательном состоянии вообще. Соответственно, равновесные цены приобретают «свойства» правильных, хороших цен.

Отдельного упоминания заслуживают термины, включающие прилагательное «естественный». Само использование подобных терминов свидетельствует о том, что экономическая наука исходно была тесно связана с философией естественного закона, в которой норма воспринималась как основанная на природе вещей. Сегодня происходит нечто обратное. Мы встречаемся со словом «естественный» в смысле «неизбежный» и «желательный», причем часто одновременно. Таков смысл терминов «естественная норма безработицы» или «естественный уровень инфляции». Когда этот термин употребляется, мало кто помнит как о предпосылках модели, в рамках которой это понятие было формально введено, а именно что это тот уровень безработицы, снижение ниже которого методами стимулирования агрегированного спроса приводит к ускорению инфляции. «Естественная» безработица воспринимается как неизбежная, но не в модели, а в реальной жизни.

Г. Мюрдаль писал, что сила слова формирует мысль. Подтверждая и развивая эту точку зрения, Д. Макклоски заявляет, что экономическая наука — это прежде всего риторика, т.е. наука убеждать21.

В экономической науке существует немало важных терминов, которые вообще скорее могут быть отнесены к разряду убеждающих метафор, чем к строгим понятиям. Возможно, как раз именно этой выразительностью и расплывчатостью и объясняется их долгая жизнь. Важнейшая из таких метафор, возникшая вместе с самой экономической наукой, — знаменитая «невидимая рука» А. Смита. Существует множество смыслов, в которых употребляется это выражение, что само по себе открывает огромный простор для различного рода интерпретаций и толкований. Эти толкования менялись и меняются в зависимости оттого, кто, когда и в каком контексте использовал это выражение. Возможно, особое отношение многих поколений экономистов к этой метафоре объясняется ее поэтичностью.

«Мировоззренческой» метафорой является и «свободный рынок», некоторый метафорический смысл приобретают и исходно вполне конкретные и строгие понятия, например «оптимальный». В том же ряду находится и популярное сегодня выражение «переходный период», часто подразумевающее, что та или иная сложная ситуация признается приемлемой уже в силу ее временного характера.

Выбирая проблемы для рассмотрения, формируя язык анализа и давая интерпретацию происходящему, экономическая теория неизбежно формирует базис селективного одобрения и критики, тем самым активно включается в процесс социального конструирования.

В работах, в которых экономическая политика обсуждается в практических терминах, мы обычно сталкиваемся с тем, что элементы специфических политических доктрин вводятся как простые предположения без каких-либо доказательств, которые заинтересованные авторы могут, как они думают, представить по первому требованию. И ничего другого и нельзя было предположить. Доктрины используются как формулы, которые раз и навсегда доказаны. Трудно увидеть доктринальные элементы за практическими рекомендациями. Они как бы вошли в ткань логики рассуждений и стали интегральной частью экономического мышления. Результатом экономического анализа часто являются законы как нормы, а не как утверждения о регулярных взаимосвязях, на что претендуют сторонники позитивной науки.

Независимо от того, какова позиция экономиста по вопросу о методологии экономической науки, т.е. придерживался ли он принципа этической нейтральности или признавал неизбежность ее нормативного содержания, аналитическая деятельность являлась в той или иной степени одновременно и пропагандой определенного общественного идеала, который определяется целым рядом обстоятельств, начиная с конкретной экономической ситуации и кончая философскими и религиозными взглядами ее автора.

Для А. Смита таким идеалом был капитализм свободной конкуренции, отвечающий его представлению о справедливом устройстве мира вообще и хозяйства в частности, для Дж.Ст. Милля — просвещенный капитализм, для Дж.М. Кейнса — общество, обеспечивающее всем гражданам материальный достаток как условие реализации позитивно понимаемой свободы, для Хайека — общество, в полной мере принявшее и оценившее значение «расширенного рыночного порядка» и не поддающееся искушению заняться исправлением последнего, а для религиозного мыслителя С.Н. Булгакова — христианский социализм. Причем представления о правильном социально-экономической устройстве были тесно связаны с идеей справедливости в ее специфической для данного времени и общества, а также для каждого автора трактовке.

1 Boland Е. The Foundation of Economic Method. L. 1982. P. 1-2.
2 Блауг M. Несложный урок экономической методологии // THESIS. 1994. Вып. 4. С. 53.
3 Dow S. Macroeconomic Thought: A Methodological Approach. Oxford, 1985. P. 2, 9.
4 Mill J.S. Essays on Some Unsetteled Quesions of Political Economy. L., 1948. P. 140.
5 «Наше мышление и наша совесть, — писал Шмоллер, — лишь тогда чувствуют себя удовлетворенными, когда они найдут такую объединяющую точку зрения, теоретически-практическую одновременно, которая задавала бы нам известные представления о мире и о его сущности и о целях нашего существования. Из единства самопознания вытекает то, что человек стремится и к единому миросозерцанию, которое в силу привходящих в него нормативных суждений всегда содержит в себе «известный жизненный идеал» (Шмоллер Г. Наука о народном хозяйстве. Ее предмет и метод. М., 1897. С. 21).
6 Менгер К. Основания политической экономии (1871): Русск. пер. Одесса, 1903; Исследования о методах социальных наук (1883): Русск. пер. СПб., 1894.
7 Cairnes J.E. The Character and Logical Method of Political Economy. L, 1888. P. 34.
8 Keynes J.N. The Scope and the Method of Political Economy. L, i 891. P. 12-13.
9 Мизес Л. Бюрократия. Запланированный хаос. Антикапиталистическая ментальность. М., 1993. С. 68.
10 Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 380.
11 Пихно Д.И. Основания политической экономии. Киев, 1890. С. 16-17.
12 Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.
13 Hutchison Т. The Significance and Basic Postulates of Economic Theory. L., 1938.
14 Robbins L. An Essay on the Nature and Significance of Economic Science. L., 1935.
15 Mises L. Human action. N.Y., 1949.
16 Подробнее см., например: Caldwell B.J. Clarifying Popper // Journal of Economic Literature. 1991. Vol. 29. № 1.
17 Machlup F. The Problem of Verification in Economics // Southen Economic Journal. 1955.
18 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки // THESIS. 1994. Вып. 4.
19 Оважности принципа «as if» свидетельствует, например, следующий эпизод из истории церкви и ее отношений к астрономии, который приводит Поппер в работе «Три точки зрения на человеческое познание». В свое время церковь была готова согласиться с тем, что ради удобства исчисления можно считать, что Земля движется вокруг Солнца, т.е. рассматривать теорию Галилея как имеющую лишь инструментальное, но не познавательное значение, как удобный способ расчетов, а не отражение закона. В качестве математического «трюизма», «удобной выдумки» с ней готов был согласиться кардинал Беллармино — участник суда над Дж. Бруно. Но проблема была в том, что Галилей считал, что теория Коперника — не только полезная выдумка, но что она содержит истинное описание мира. Именно неготовность встать на инструментальную точку зрения и привела Галилея к конфликту с церковью.
20 Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег. М., 1978. С. 458.
21 McCloskey D. The Rhetoric of Economics. Madison, 1985.

Автономов В.С. История экономических учений: Учебное пособие. — М.: ИНФРА-М, 2002.

Поделиться